Дифференцирование науки

В статье рассматривается проблема становления дисциплинарной структуры научного знания в контексте современных представлений о социальных подсистемах общества и концепции самоорганизации. При этом ставится задача выявить сетевые элементы дисциплинарных и интердисциплинарных коммуникаций, лежащие в основе науки как подсистемы общества. От рассмотрения процесса институциализации научного знания мы перейдем к проблеме построения современных междисциплинарно-сетевых структур. В данном исследовании мы опираемся на работы немецкого социолога науки Рудольфа Штихвея и немецкого социолога Никласа Лумана, выявивших коммуникативные аспекты развития социальных систем.

Как пишет Р.Штихвей, проблема классификации знания интересовала еще философов античности. Ее решение предполагало построение из разрозненных областей знания рационально упорядоченной системы, в которой был бы возможен логический переход от одного знания к другому. Сам Р. Штихвей в своем исследовании придерживается социологической теории системной дифференциации, разрабатываемой Н. Луманом, а также использует методологические подходы теории самоорганизации. В центре внимания Р.Штихвея находятся три взаимосвязанные сферы или специфические социальные формы: наука, университет и профессии. Современная полидисциплинарная наука рассматривается как гетерогенная сиcтема научных публикаций, выполняющих функцию элементарных коммуникативных актов. Университет представляется структурой, решающей научно-исследовательские и образовательные задачи. Система профессиональной деятельности исследуется через области права, медицины, религии, школьного образования и воспитания.

Пять аспектов когнитивного дифференцирования науки

Дисциплинарная структура современной науки является относительно поздним результатом развития науки Нового времени. Первые дисциплины, такие как химия и физика, появились в XIX веке, а социальные науки выделились в самостоятельные дисциплины только в XX веке.

Рассматривая дисциплины в качестве определенной формы социальной институционализации общего процесса дифференциации науки, Штихвей выделяет следующие пять аспектов, которые необходимы для идентификации и характеристики "дисциплины":

1.     достаточно гомогенная коммуникационная взаимосвязь исследователей -- „scientific community“;

2.     корпус научного знания, репрезентируемый в учебниках, т.е. выделяющийся через кодификацию, признание и принципиальную возможность изучения;

3.     множество актуальных вопросов;

4.     набор исследовательских методов и прагматических решений проблем;

5.     специфическая для дисциплины структура карьеры и институционализированный процесс социализации (S.17. (2)).

Дифференцирование науки и процесс реорганизации университета

Процесс внутреннего дифференцирования науки исторически связан с процессом реорганизации университетов. "Время интенсивных школьных и университетских реформ является одновременно временем интенсивной работы над классификацией знаний и наук" (S. 7. (1)). Сложно сказать, определила ли именно реформа образования дисциплинарную структуру знания -- на этот счет существуют различные мнения -- однако мы можем согласиться со Штихвеем в том, что университет начал выполнять вполне определенную институционализирующую функцию по отношению к дисциплинарной структуре современной науки.

Штихвей объясняет данную тенденцию на примере гуманизма эпохи Ренессанса, а именно немецкого университета второй половины XVIII в. В этот период было опубликовано множество энциклопедических трактатов, выполнявших как пропедевтическую функцию, так и содействовавших процессу классификации научного знания.

Однако, по мнению Штихвея, после периода реформ 1800 г., несмотря на существование в теологии и юриспруденции большого числа специальных (профессиональных) энциклопедий, служивших как пропедевтическим, так и научно-систематическим целям, для Германии завершается собственная традиция научных классификаций: "Идея нового образования и науки после 1800 г. связана скорее с понятием "наука", а не множественностью наук" (S.9. (1)). Эта новая установка определена духом эпохи Романтизма, олицетворяющей природу с живым существом, которое человек должен понимать в его целостности.

Будучи системным исследователем, Штихвей использует системный подход для описания единства научных дисциплин и институтов, при этом науку он представляет как самоорганизующуюся, автопоэтическую систему. Сам термин "автопоэзис" понимается Штихвеем как более строгая формулировка автономности, включающая в себя следующие 4 свойства:

1.     операциональная замкнутость;

2.     самоопределение (Selbstspezifikation) элементов системы через саму систему;

3.     сеть процессов производства элементов;

4.     автономия и демаркация границы системы.

Автопоэтические системы (У. Матурана, Ф. Варела) устроены таким образом, что из своих элементов они создают все составляющие эти системы компоненты - процессы, структуры, элементы. Таким образом, автопоэтическая система определяется как сеть взаимосвязанных процессов производства компонент, образующих эту систему.

Наиболее широкое междисциплинарное применение концепция автопоэзиса нашла в работах Н.Лумана, использовавшего автопоэтическую метафору для описания социальных систем. Согласно системному подходу Н.Лумана, общество представляет собой автопоэтическую систему коммуникаций, способную производить самоописания и самонаблюдения, т.е. обладающую свойством самореференции (см. Н.Луман).

Современная наука как автопоэтическая система

Является ли современная наука как функциональная подсистема современного общества автопоэтической системой? В какой мере правомерно использование автопоэтической метафоры для описания структуры научных институтов? Штихвей утверждает, что в XIX-XX вв. наука начала эпохи модерна трансформировалась в операционально замкнутую автопоэтическую систему. Операциональная замкнутость означает в данном случае то, что все составляющие (компоненты) науки зависят от процесса производства истины.

Здесь следует пояснить некоторые идеи системной теории, на которых базируются теории социальных систем Н. Лумана и Р. Штихвея. Используя теорию форм Спенсера Брауна, Н.Луман предлагает понимать под системой “не определенные сорта объектов, а определенное различение, а именно: различение системы и окружающей среды” (Н. Луман [5]). Любая система характеризуется определенной дифференциацией, позволяющей провести границу между системой и ее окружением - т.е. тем, что системой не является. При этом система и ее окружение являются взаимозависимыми категориями. Система и окружающая среда не существуют как некоторая данность, а возникают в результате операций различения, проводимых наблюдателем. Таким образом, системная теория – это абстрактная теория, описывающая мир как единство различений -- система/окружающая среда, поскольку только на основе этого различения формируется представление о системе и ее окружающей среде. Все операции системы являются ее внутренними операциями, т. к. система оперирует только собственными различениями. “Система сама определяет свои границы, она сама вычленяет себя и тем самым конституирует окружающую среду как то, что лежит по другую сторону от ее границы. В этом смысле окружающая среда не является самостоятельной системой и даже влияющим элементом, а только тем, что в качестве совокупности внешних обстоятельств сокращает произвольность морфогенеза систем и прерывает их эволюционную селекцию. “Единство” окружающей среды является ни чем иным, как коррелятом единства системы, т.к. все, что является для системы единством, определяется системой” (Luhmann N. [4] S. 23.). Данное утверждение ведет к следующим, существенным для теории социальных систем выводам:

Во-первых, необходимо определиться с предметной областью социологии. “Предметом социологии является тогда не система общества, а единство различения системы общества и ее окружающей среды” (Luhmann N. [4] S.23). При этом различение является не просто инструментом, отделяющим одно от другого, а прежде всего инструментом рефлексии (Luhmann N. [4] S.24).

Во-вторых, что касается самих элементов социальной системы, то здесь мы должны перейти от субстанциального определения к операциональному. При таком описании системы роль элементов системы должны выполнять самореферентные операции, образующие самовоспроизводящуюся (автопоэтическую) сеть. В социальной системе эту функцию выполняют коммуникации: “Лишь с помощью понятия коммуникации социальную систему можно мыслить как автопоэтическую систему, которая состоит из элементов, а именно из коммуникаций, производящих и воспроизводящих себя посредством сети именно этих элементов, посредством сети коммуникаций” (Луман Н. [5]). Понятие коммуникация Н.Луман использует не в обыденном смысле, т.е. не как процесс передачи некоторой информации, а выделяет три ее составляющие: информацию, сообщение и понимание (Luhmann N. [4] S.24).

Современное общество характеризуется функциональной дифференцированностью на различные подсистемы, которые сформировались в соответствии со своим способом коммуникации. Центральный механизм этой коммуникативной структуры представляет бинарное кодирование соответствующих систем. Бинарное кодирование является, следовательно, основным моментом функционального дифференцирования. Так, например, основным различением в юриспруденции является различение правовое/не правовое.Вследствие чего структурируются научные коммуникации? Каков их код? Здесь Луман говорит о коде знание/не знание.

Действительно, наука сама производит все свои элементы, из которых она же и состоит, а основным продуктом науки является знание. При этом не существует никакого другого языка, кроме языка науки, чтобы говорить о знании и не-знании и производить различие между ними. Таким образом, даже наше мнение о не-знании и “еще-не-знании” определено научной теорией и научной дисциплиной.

Штихвей рассматривает следующий вопрос: "Решающим вопросом для данных рассуждений является то, каким образом вновь конституированные элементы знания -- результаты наблюдений и экспериментов, а также концептуальных, теоретических и методических рассуждений -- синтезируются в то, что становится научной дисциплиной как социальной формой современной науки. Как образуется из таких гетерогенных событий и элементов системная связь автопоэтического типа?" (Stichweh R. S. 62. [2]). На этот вопрос Штихвей отвечает так: "Поскольку все эти элементы преобразуются в форму коммуникаций и как коммуникации относятся друг к другу?" (Stichweh R. S. 62. [2]). Дело в том, что наука начала эпохи Просвещения представлялась в виде текста, энциклопедии или библиотеки – письменных источников и хранилищ накопленных знаний. Однако научные дисциплины -- это прежде всего коммуникативные связи и отношения (с автопоэтической точки зрения) и именно в этом контексте их предстоит исследовать.

Публикация как автопоэтический элемент

Итак, вслед за Штихвеем мы утверждаем, что научные дисциплины состоят из коммуникаций -- темпорализированных событий. Что же тогда выполняет коммуникативную функцию в системе науки? Например, в экономике роль специфического коммуникативного акта выполняет оплата. По мнению Штихвея, в науке эту роль выполняет, публикация, которая очень точно соответствует определению автопоэтического элемента. Действительно, через цитаты публикация всегда связана с другими публикациями и является в свою очередь побудителем новых работ. Именно с этой точки зрения, т.е. через анализ сетевой связи цитат и публикаций, Штихвей исследует дисциплинарную науку. Конечно, речь здесь идет о формальной аналогии в рамках методологического переноса системно-автопоэтического подхода, однако данная интерпретация оказывается весьма полезной и плодотворной при анализе процесса дифференциации научного знания.

Зависимость науки от внешних ожиданий

Как пишет Р. Штихвей, "зависимость науки от внешних ожиданий имеет в XX в. новое качество благодаря стоимости научного исследования" (S. 10 (2)).

Мы предлагаем представить связь процессов дифференциации знания, профессионализации общества и финансирования науки в виде цикла обратной связи. Данный цикл обеспечивает развитие науки в университете и в то же время ее дифференциацию. Дисциплинарная наука готовит в рамках университета узких специалистов -- профессионалов в своей области, тем самым способствует профессионализации общества. Однако, будучи финансово зависимым и нуждающимся в общественной поддержке, университет финансируется согласно представлениям этого общества о необходимости развития тех или иных научных сфер и областей деятельности.

Возникновение химии в Германии

Процесс дифференциации науки может быть рассмотрен на примере возникновения химии в Германии. Достаточно глубокий историко-научный анализ становления химии в Германии как самостоятельной дисциплины был сделан К.Хуфбауером (Hufbauer K. The Formation of the German Chemical Community (1720-1795). University of California Press.Х). На наш взгляд, эта работа представляет также интерес как иллюстрация некоторых механизмов возникновения дисциплинарной науки, описанных в работах Р. Штихвея.                        

В конце XVIII века (к 1970 году), т.е. еще до объединения Германии, немецкими химиками было создано одно из первых немецких дисциплинарных сообществ. В своей работе К.Хуфбауер исследовал процесс образования национального дисциплинарного сообщества, описывая его в достаточно широком контексте различных факторов. Им были рассмотрены предыстория, источники финансирования химических исследований в XVIII в., интеллектуальные традиции, национальные интересы, коммуникации ученых, институциональные особенности "научной политики" немецкой монархии.

Хуфбауер рассматривает динамику и источники социальной поддержки. Его анализ объясняет развитие науки XVIII века как процесс становления дисциплинарного знания.

В начале XVIII века большое значение в возникновении химии играла группа Шталя -- основателя флогистонной теории. Этой группой было предпринято также много усилий на то, чтобы отделить химию от алхимии. Группа Шталя подчеркивала собственный исследовательский потенциал химии и ее собственные понятия и методы. Одновременно с этим был сделан акцент на принципиально прикладной характер химии. Кроме того, Шталь и его последователи - Хенкель и Нойман - пытались поднять авторитет и социальный статус новой науки.

К 1780 г. химия получила моральную, финансовую и кадровую поддержку. Обоснование взаимосвязи этих трех компонентов, проведенное Хуфбауером в целом, согласуется с рассмотренной нами выше схемой №1. Если образованные люди с высоким социальным статусом наблюдают за наукой, то они интересуются ее развитием. Кроме того, признание научных дисциплин социальной элитой стимулировало финансирование обучения и профессиональную подготовку в этой дисциплине, что cпособствовало в свою очередь повышению социального статуса ученых. Общественная поддержка мотивировала как самих ученых, так и содействовала притоку новых кадров в науку.

По мнению Хуфбауера, моральная поддержка каких-либо социальных групп зависит от отношения между образом науки и ценностями группы. До 1720 г. считалось, что химия играет лишь вспомогательную роль в различных областях. Сама же химия не рассматривалась как наука, а скорее как своеобразное искусство разложения субстанций и связей без изучения причин и внутренних процессов, применяемое в фармацевтике или металлургии. Кроме того, в то время химия еще устойчиво ассоциировалась с алхимией.

Благодаря утилитарному измерению Просвещения в Германии, как пишет Хуфбауер, в 1740 г. большой успех имела пропагандистская деятельность группы Шталя. В этом культурном контексте был создан образ химии как рациональной и полезной научной дисциплины. Этот образ создавался различными способами. Например, с 1720 г. многие университеты включили химию в программу подготовки студентов-медиков. Группа Шталя показала полезность химии в минералогии и медицине. Новый образ химии распространялся благодаря техническим энциклопедиям и популярной литературе. О химии писали в то время даже поэты и философы. Деятельность группы Шталя по созданию нового образа химии можно назвать популярным сегодня термином „public relations“ в науке.

Одним из важнейших событий, связанных с выделением химии в ранг самостоятельных научных дисциплин, было несомненно появление "Химического журнала" („Chemiche Journal“) Лоренца Креля. Этот журнал был достаточно известен и служил для химиков Германии своеобразным форумом, объединяющим их в единое дисциплинарно-научное сообщество. Как и Штихвей, Хуфбауер изучает научные статьи этого журнала, отмечая приведенные цитаты и ссылки на работы коллег. На основе этих исследований Хуфбауер делает вывод, что в журнале Лоренца Креля существовало настоящее дисциплинарное единство и взаимодействие. Изучение сетей цитирования, показывает, что уже в конце XVIII в. немецкие химики четко осознавали свое дисциплинарное единство.

Автопоэтическая сеть междисциплинарных коммуникаций

Дисциплинарная структура научного знания отражает аналитическую установку классической научной парадигмы, идущей от Декарта и Ньютона, согласно которой ученый, смотрящий на мир, видел в нем функциональную структуру, позволяющую разложить любое явление на составляющие его компоненты и, следовательно, сказать нечто о сути самого явления. Конечно, великие открытия Просвещения не были результатом именного такого строго функционального изучения. Возможно, что иначе они вообще могли не состояться, однако мы говорим о самой аналитической установке в классической эпистемологии. При этом классическая эпистемология также представлялась в форме абстрактной теории, подтверждаемой ex-post в фактах совершенных открытий. Именно поэтому сегодня мы рассматриваем такие открытия как, например, закон всемирного тяготения как сугубо физический закон и не говорим о Ньютоне как о мистическом алхимике, искавшем универсальные силы природы.

Если классическая дисциплинарная схема описывалась функциональной структурой, то в современной постнеклассической науке особое значение придается нелинейным сетевым взаимодействиям, отражающим, комплексное и нелинейное видение картины мира. На наш взгляд, методологические подходы Штихвея и Хуфбауера могут быть использованы в описаниии междисциплинарных тенденций в современной науке.

Рассматривая научные дисциплины с точки зрения теории организации социальных систем, можно сделать вывод, что дисциплинарная наука внутри каждой дисциплины имеет сетевую структуру, характеризующуюся такими свойствами, как:

·        децентрализованное управление;

·        неформальные отношения;

·        горизонтальные связи;

·        самоорганизация;

Современная ситуация в системе научного знания способствует развитию единого междисциплинарно-сетевого пространства, которому должны быть присущи все перечисленные нами свойства сетевой организации.

Дисциплины создаются вместе с соответствующим механизмом передачи знания. Выделение некоторой структуры знания в отдельную дисциплину является определенным способом удержания научного дискурса и придания ему автопоэтической устойчивости. Таким образом, в контексте поставленной нами проблемы междисциплинарности мы должны говорить о соответствующих механизмах передачи знания в междисциплинарно-сетевом пространстве научных коммуникаций.

Далее мы наметим некоторые подходы, способствующие, на наш взгляд, формированию интердисциплинарного пространства научного общения и представляющие стратегическое значение для развития постнеклассической науки в целом.

Новые электронные технологии доступа к интеллектуальному ресурсу. В качестве примера действующей методологии может быть назван виртуальный университет концерна "Даймлер Крайслер" DaimlerChrysler (DaimlerChrysler Corporate University), являющийся инструментом обучения руководящего персонала концерна инновационному общему менеджменту. Данная структура действует в сети Интернет и предлагает руководящему персоналу концерна с помощью системы семинаров и мероприятий, отвечающих потребностям фирмы, а также обширной библиотеки и базы данных, широкую платформу для обучения, знаний, коммуникации и дискуссий . Методология виртуального университета концерна "Даймлер Крайслер" может быть использована для создания научных online-университетов, обеспечивающих своим ресурсом интеллектуальную поддержку как отдельных специалистов, так и научно-исследовательских групп.

Новые методологии междисциплинарной коммуникации. В современной постнеклассической науке отчетливо наблюдается потребность в методологии совместной научно-исследовательской работы, обеспечивающей интердисциплинарные дискурсы и интерсубъективность. Речь здесь идет не только о виртуальном пространстве и телекоммуникационных технологиях. Требуются новые методологии проведения семинаров, конференций, круглых столов в реальном пространстве. В этой связи возникает также задача конструирования команд и проектных групп. Данная методология разрабатывается в контексте некоторой интуиции сети, интедисциплинарности и интерсубъективности в рамках междисциплинарно-сетевого семинара на базе Института философии РАН .

Формализация знаний. Проблема сохранения и передачи знания в сложно формализуемых и быстро развивающихся предметных областях. В этой связи некоторые современные информационные технологии могут предоставить новые средства формализации знаний . Основным достоинством подобных программных продуктов является гибкая структура базы данных, позволяющая пользователю персонального компьютера формировать структуру данных и формализовать знания согласно своему собственному видению предметной области, при этом делая это видение доступным для другого.

Управление знанием (knowledge-management). Результатом объединения таких сфер деятельности, как бизнес и наука является заимствование из бизнес-менеджмента некоторых методик управления научными проектами. Менеджмент в науке становится в наше время все более распространенным видом деятельности. Таким образом, взгляд на науку с точки зрения теории организации позволяет обнаружить признаки бизнес-организации и, следовательно, позволяет ухватить те организационные моменты, которые могут быть использованы в качестве принципов, определяющих управленческие и организационные стратегии.

 Современные процессы дифференциации и интеграции наук.

Классическая наука была ориентирована на постижение изолированных фрагментов действительности, выступавшего в качестве предмета той или иной научной дисциплины. Метод должен соответствовать предмету. Шел процесс возникновения все новых и новых научных дисциплин и специальностей.

Специфику современной науки конца XX века определяют комплексные исследовательские программы, в которых принимают участие специалисты различных областей знания.

Реализация комплексных программ порождает особую ситуацию сращивания в единой системе деятельности теоретических и экспериментальных исследований, прикладных и фундаментальных знаний, разных научных дисциплин. Пример – глобальные исследования Римского клуба.

В результате усиливаются процессы взаимодействия принципов и представлений картин реальности, формирующихся в различных науках. Все чаще изменения этих картин протекают не столько под влиянием внутридисциплинарных факторов, сколько путем "парадигмальной прививки" идей, транслируемых из других наук. В этом процессе постепенно стираются жесткие разграничительные линии между картинами реальности, определяющими видение предмета той или иной науки.

Объектами современных междисциплинарных исследований все чаще становятся уникальные системы, характеризующиеся открытостью и саморазвитием. Такого типа объекты постепенно начинают определять и характер предметных областей основных фундаментальных наук, детерминируя облик современной, постнеклассической науки.

Знакомый незнакомец

Рецензия на книгу: 
Валлерстайн И. Конец знакомого мира: Социология XXI века 
Пер. с англ. под ред. В.Л. Иноземцева. — М.: Логос, 2003. — 368 с.
Впервые опубликована в журнале "КОСМОПОЛИС" №1(7) 2004.

Выход в свет перевода очередной работы признанного мэтра, каковым, несомненно, является Иммануил Валлерстайн, всегда событие. Сегодня трудно найти автора, исследующего сколько-нибудь масштабные социально-экономические или политические процессы, не определившегося по отношению к его социологической концепции. По поводу разработанной им модели мир-системы и ее исторических вариантов — мини-систем, миров-империй и миров-экономик — сложилась значительная критическая литература. Не менее значительна традиция осмысления современной капиталистической мир-экономики — первой и пока единственной глобальной системы.

Казалось бы, достаточно повторить уже изложенные аргументы и клише, подчеркнуть, как все это важно и своевременно для анализа современного состояния России, и... рецензия готова. Но здесь и возникает сложность. В очередной раз пересказывать содержание концепции Валлерстайна — занятие малопродуктивное. Те, кто с ней не знаком, по-видимому, не принадлежат к профессиональному сообществу. Для всех остальных идейный контекст мир-системного подхода стал одним из фоновых элементов социального знания.

Однако «Конец знакомого мира» не просто еще одна книга Валлерстайна. В известном смысле в ней подводится итог многолетним поискам ученого в области мир-системного анализа и самой мир-системы, этот анализ породившей. Сам Валлерстайн определяет сюжет, о котором пишет, как, по существу, «конец мира в том виде, в каком мы его знаем». Здесь появляются два ключевых «персонажа» книги: «мир» и «знание», а также один главный герой — «конец», «завершение», «гибель». Обозначения меняются, но смысл остается: привычный мир исчезает. «Мир» — это, конечно, мир-система капитализма, охватившая сегодня всю планету. «Знание» — общественные науки как инструмент «развития» мир-системы, источник наших знаний о ней. Каждому из героев посвящен отдельный раздел книги («Мир капитализма» и «Мир знаний»). Однако это разделение достаточно условно. По мнению автора, знания о мире капитализма обусловлены встроенностью в него, порождены им. Соответственно, и мир капитализма в его современном виде порожден нашими знаниями об этом мире, который в свою очередь существует благодаря этим знаниям. Своеобразие книги заключается в доказательстве того, что оба мира находятся в состоянии системного кризиса.

Мир-система, по Валлерстайну, подходит к своему завершению. На горизонте возникает иная система, для описания которой у социологии не находится адекватного инструмента. В этих новых условиях обессмысливаются многие привычные для носителей социального знания концепты и виды деятельности, традиционная, порожденная Просвещением и Французской революцией рациональность. Эта рациональность базируется на неявных, часто табуированных допущениях. В силу своей «неявности» они и выпадают из поля зрения исследователя, «компетентного лица», который продолжает тиражировать знание с помощью привычного инструментария, не задаваясь вопросом о том, что в новых условиях оно уже утратило смысл. Инструментарий этого исследования, его подход к анализу общества «густо замешан» на неявных посылках и потому, по мнению автора, способен не анализировать современность, а только воспроизводить ее мнение о себе. Но именно сегодня это недопустимо, ибо мир-система обладает не только экономической, но и смысловой самодостаточностью. Ее собственные основания натурализуются (инвизибилизируются), становятся как бы «естественным положением дел». Основанная на таком квазирациональном подходе картина мира превращается в «маску», не столько расширяющую наши представления об этом мире, сколько имитирующую акт познания. Причем «социальный маскарад», организованный на идеях «прогресса», «развития» и т.п., — вещь отнюдь не фантомная: воплощенный в международных программах и договорах, он обусловливает конкретные действия политических лидеров, транснациональных корпораций.

Тем не менее сегодня все эти действия не столько ослабляют, сколько усиливают противоречия гибнущей системы. Для того чтобы вопрос о возможном будущем мир-системы из самовоспроизведения ментальных структур гибнущего общества перешел в сферу конструктивного обсуждения, научного анализа, нужна фундаментальная «расчистка» смыслового пространства. Необходимо перенести в главное предложение то, что всю историю существования данной мир-системы находилось в придаточном. Этой процедуре и посвящена большая часть рассматриваемой работы.

Книга не представляет собой жесткую логически связную конструкцию. Она состоит из серии докладов, прочитанных автором в период с 1996 по 1999 гг. Мотивы, обозначенные в докладах, перекликаются, перетекают из одного раздела в другой, порой противоречат друг другу. В различных разделах достаточно много почти текстуальных повторений.

Но все же это — книга, а не сборник статей. Объединяющим центром выступает установка на «распредмечивание мифов» современной цивилизации или, ближе к Валлерстайну, современной мир-системы. Каждый раздел посвящен одному из мифов, на которых, по мнению автора, строится современность (эпоха модернити). Первый очерк называется «Неопределенность и творчество: исходные положения и выводы». Это единственный раздел, обращенный ко всей книге в целом, и потому он заслуживает отдельного внимания. Методологическими предпосылками выступают достаточно распространенные переложения «синергетических» концепций на социальные науки, конкретнее, на анализ мир-систем. По Валлерстайну, любая система есть исторически существующий организм. Она возникает, развивается и гибнет. На ее месте появляется иная система, не выводимая из состояния прежней, базирующаяся на иных основаниях. На границе между двумя системами возрастает роль «незначительных воздействий». В последующих разделах к таким воздействиям и будет отнесена наука. И, наконец, центральный тезис: современная социальная система, охватившая сегодня всю планету, находится в состоянии деградации. Распад советской империи является для Валлерстайна не свидетельством торжества господствующей системы, а ее агонией. Не вдаваясь в споры о смысле событий 1989–1991 гг., отметим лишь парадоксальность одного из основных тезисов ученого.

Первый из выводов, вытекающих из этих посылок, связан с концептом «прогресс». В понимании Валлерстайна прогресс не неизбежен, как гласит классический постулат, но возможен. Он зависит от наших усилий, поскольку — второй вывод — будущее не предопределено, а создается ежедневными усилиями миллионов людей, прежде всего, компетентным сообществом обществоведов. Именно в периоды «бифуркации» значимость компетентного обсуждения возрастает. Только здесь, считает автор, «то, что мы называем свободной волей, превозмогает давление существующей системы, стремящейся к восстановлению равновесия» (с. 8). В этом состоит третий вывод. Итоговый, четвертый вывод представляет собой постулирование «неопределенности» как главного источника морали и человеческой активности. В этом отрывке строгий язык научного эссе уступает место проповеди. Именно поэтому он предельно важен для нашего анализа. Здесь, если угодно, автор дает квинтэссенцию своего видения проблемы и определяет сверхзадачу книги. «Оно (будущее. — Авт.) открыто навстречу возможностям, а значит — и лучшему миру. Но мы сможем войти в него, если только окажемся готовы <...> бороться с теми, кто под каким бы то ни было видом и любым предлогом предпочитает неэгалитарный, недемократический мир» (с. 9). Иными словами, необходимо сделать все возможное, чтобы новый мир оказался эгалитарным и демократическим. Здесь и возникает некоторое недоумение. Простите, а разве не под лозунгом эгалитарности и демократии протекала история той самой мир-системы, которая, по Валлерстайну, подошла к своему завершению? Видимо, для автора ответ далеко не однозначен.

Идеи равенства, прогресса, свободы появились в эпоху грандиозного ментального сдвига, порожденного Великой французской революцией, и наложились на уже возникшую мир-систему капитализма. Ее возникновение и функционирование было далеко не напрямую связано с постулатами равенства и прогресса. Другой вопрос, что именно благодаря этим идеям система оказалась привлекательной для огромного большинства населения планеты, стала глобальной, поглотив и мини-системы, и миры-империи. Но сама она при этом не стала ни более демократичной, ни более справедливой. Этому обстоятельству Валлерстайн и посвящает первый раздел книги.

Мирохозяйственная система капитализма строится на безграничном накоплении капитала. Подобное накопление, почти по Марксу, становится возможным благодаря «перекладыванию» большей части издержек на общество, использованию квазимонопольного положения на том или ином рынке, вовлечению в капиталистическое производство новых, «дешевых» трудовых ресурсов. Возникает капиталистическая мир-система в связи со случайным сочетанием исторических факторов, среди которых — «черная смерть», сокращение численности политического класса, кризис церкви. При этом оказалось невозможным «внешнее» восполнение политического класса (завоевание). В лакуну власти и встроились капиталисты (новые феодалы), принесшие с собой не только новую мораль и рациональность, но и новые противоречия. Угнетение стало, по мнению Валлерстайна, гораздо сильнее, чем прежде. При этом оно никак не «освящалось» идеологически. Начинается классовая борьба за уничтожение общества, оказавшегося еще более несправедливым, чем предшествующее. Формируются две основные стратегии гуманизации капитализма — консерватизм и либерализм.

Консерватизм предполагал наделение новой эксплуатации сакральными смыслами и ужесточение борьбы с «опасными классами», новыми бедняками. Идеалом здесь становится столь популярный сегодня в России концепт «порядка». Либерализм предложил существенно более обширный спектр действий, ориентированный в более широкой системе политических координат. Посылкой либерального проекта стали три основных положения. Во-первых, равенство возможностей накопления капитала для всех граждан. Источниками успеха становились компетентность капиталиста, его способность ориентироваться в рыночных условиях, уровень образованности, талант. Во-вторых, идея непрерывных прогрессивных изменений в обществе. Неизбежность этих изменений доказывалась ссылкой на незыблемость законов общественного развития («картезианская модель каузальности»), однако вместе с тем предполагалось, что изменения будут протекать быстрее и эффективнее, если ими станут руководить наиболее талантливые и знающие представители общества. Идея управляемого реформизма оказалась поэтому одной из ключевых составляющих либерального проекта. И, наконец, третье положение либерализма — изменения осуществляются в интересах «народа».

Понятие «народ» использовалось в двух смыслах, что давало возможность либерализму создавать коалиции и с консерваторами, и с радикалами. «Народ» — это те самые необразованные, угнетаемые «опасные классы». И одновременно «народ» — это лучшая, наиболее образованная часть общества. Формой «примирения» этих противоречий становится программа «реформ», позволяющая снизить накал противоречий и сделать «лучшими» всех «граждан». Как отмечает Валлерстайн, программы реформ включали три компонента: «Первый — избирательное право, вводившееся с осторожностью, но неуклонно расширявшее охват населения: раньше или позже все взрослые мужчины (а потом и женщины) получили право голоса на выборах. Вторая реформа заключалась в развитии трудового законодательства и перераспределении экономических благ, что впоследствии будет нами названо созданием “государства благоденствия”. Третья реформа <...> состояла в формировании национального самосознания, главным образом за счет введения обязательного начального образования и всеобщей воинской повинности» (с. 16).

Мы сознательно упрощаем аргументацию Валлерстайна. Нас интересует выделяемая и описываемая автором «Конца знакомого мира» тенденция, а не убедительность и глубина его доказательств. Тенденция же вырисовывается достаточно четко. Либерализму удалось надолго приглушить недовольство «опасных классов». Более того, сам «призрак коммунизма», пугавший Европу с 1848 г., по существу, превратился в период с 1917 по 1991 гг. в вариант либеральной идеологии. Как только национально-освободительное (антисистемное, революционное) движение приходило к власти в конкретном государстве, оно приступало к программе либеральных реформ. Казалось бы, либерализм смог смягчить наиболее болезненные стороны капитализма. В самом деле так и произошло, если объектом анализа считать европейское (включая США, Канаду, Японию и т.д.) государство. Здесь в ходе многовековой борьбы «народ» (большая часть населения) завоевал право голоса и возможность в той или иной степени влиять на принятие политических решений. Подавляющая часть населения этих стран получила доступ к определенному уровню здравоохранения и образования. Сегодня бывшие «опасные классы» видят не только «своих богатых», но и «чужих бедных». Остальные страны, в контексте «либерального проекта», находятся на более низкой стадии развития и, в силу неизбежности прогресса, когда-нибудь достигнут положения ведущих государств.

Но иначе видится ситуация, когда речь заходит о мир-системе. Для того чтобы смягчить эксплуатацию и погасить недовольство «опасных классов», сохранив при этом тенденцию к неограниченному накоплению капитала, капитализму нужно расширяться. Для того чтобы продолжать накопление и одновременно смягчать противоречия, приходится черпать ресурсы на периферии. Необходимо постоянное вовлечение в мир-хозяйственную систему новых, «дешевых» работников, новых источников сырья. Но сегодня этот процесс близок к завершению. В мире практически не остается новых ресурсов, которые можно ввести в оборот, не неся при этом огромных издержек на восстановление среды. Трудящиеся периферии, вслед за «братьями по классу» из стран «центра», требуют своей доли в распределении общемировых благ. Еще более остро стоит проблема с иммигрантами в самих странах «центра». Наличие иммигрантов, выполняющих функцию «новых горожан», согласных работать за более низкую плату, создает новые угрозы для властвующих классов. Распространение на них системы гарантий, которой обладают «старые опасные классы», вызывает резкое неприятие со стороны «нации». Экономический конфликт переносится в этническую сферу.

Еще меньше шансов добиться «справедливости» у стран периферии. Надежда на то, что «дети будут жить лучше», становится для их жителей все более эфемерной. Крах либеральных ожиданий обостряет противостояние между «Севером» и «Югом», которое также окрашивается в этноконфессиональные тона. Все это, по мнению Валлерстайна, усугубляется тотальным кризисом государства как института. Население даже наиболее благополучных стран все менее склонно видеть в государстве гарант безопасности и процветания, инструмент движения к прогрессу и смягчения противоречий. Это проявляется в уменьшении налоговых поступлений, снижении «гражданской сознательности», что еще более сокращает возможности для маневра государств-лидеров. Они оказываются не в состоянии не только нивелировать противоречия в странах «третьего мира», но и решить собственные проблемы, порожденные миграционными потоками. Любая попытка разрешить эти и многие другие противоречия современности ведет к невозможности непрерывного накопления капитала, а это — начало конца привычного мира. «Прогресс», «развитие», «всеобщее благосостояние» оказываются не более чем наркотиком, способным на время унять боль, но не вылечить болезнь. Не выдвигать новые «панацеи» призывает и Валлерстайн. Его призыв — не ученого, но пророка — обращен не столько к обществу, сколько к сообществу обществоведов: «Исторический выбор — это моральный выбор, но рациональный анализ социологов может сделать его осмысленным и, таким образом, определить нашу моральную и интеллектуальную ответственность» (с. 182).

Однако сообщество профессионалов-аналитиков столь же больно, как и мир капитализма. Анализу этой болезни посвящена вторая часть книги. Острейшую проблему современного обществоведения Валлерстайн видит в двух особенностях современного «мира знания»: линейном детерминизме и специализации, ведущей ко все большей дифференциации знания. Разделение обществоведения на экономику, политологию и социологию он считает глубочайшим заблуждением, не позволяющим видеть проблему во всей ее полноте. Сегодня все меньше сомнений в том, что выделение чисто экономической или чисто политической проблемы представляет собой ее упрощение и огрубление. Решение такой проблемы ведет нас не к пониманию, а к увеличению пласта заблуждений. Еще менее пригодны в новых условиях так называемые междисциплинарные концепции. Они лишь усиливают специализацию: не объединяют, но по-другому разделяют пространство знания. Нужен подлинный методологический синтез, основанный на преодолении линейной каузальности и жесткой дифференциации общественного знания. Необходимо признание, что неопределенность есть не недостаток познающего разума, а сущностное качество нашей реальности. Только в этом случае ученые смогут, считает Валлерстайн, выделить реальные альтернативы развития и возглавить этот процесс. С их помощью, возможно, удастся создать более справедливый, более талантливый, более демократичный мир, в котором дети будут жить лучше, чем мы. Но... это же и есть принципы либерализма, крушение которого только что показал автор. Возникает ощущение, что у мира, в изложении Валлерстайна, альтернатив намного больше, чем у ученого-обществоведа, «принявшего моральный выбор». На его долю остается только «второе издание» либерализма, хотелось бы верить, «исправленное и дополненное».